ВИДЕО: сериал "Судьба Красоты" - Мэри Шервашидзе

История Грузии - это судьба красоты

Я влюбился в Тбилиси, когда мне было лет двенадцать. Тем летом я отдыхал в "Артеке" и познакомился с девочкой из Грузии. Когда смена закончилась, на прощание она подарила мне открытку, на которой были изображены знаменитые тбилисские балконы. Как мне все это нравилось – и сама девочка Тамуна, и ее открытка с балконами. Тогда, наверное, у меня и родилось желание приехать в Грузию.
Моя детская, а потому самая искренняя, мечта сбылась через много лет. Я уже работал журналистом. И свою любовь к Грузии, несмотря на то, что грузинок мне больше не встречалось, перенес на всё грузинское – фильмы, кухню, имена. И вот в Москву должна была приехать Софико Чиаурели. Для меня был праздник. И шанс познакомиться, наконец, с любимой актрисой. Стоял, кажется, 2000 год. День, когда я переступил порог ее гостиничного номера, не забуду никогда...Первым я увидел Котэ Махарадзе, который в тот раз тоже приезжал в Москву. «Добрый день, я – любовник Софико», - представился муж Чиаурели, пожимая мне руку. И тут же извинился, что не может уступить нам номер для беседы, так как по телевизору начинался какой-то важный футбольный матч. В итоге свое первое интервью с Чиаурели я записал в холле, где мы удобно расположились на гостиничных мягких креслах и под звуки то и дело открывающихся-закрывающихся дверей лифта беседовали...о любви. Истории, которые Софико рассказывала мне, звучали, как песня. Тифлис, Верийский квартал, Верико Анджапаридзе, Абхазия, Солико Вирсаладзе....

Прошло время. Я часто звонил Чиаурели, поздравлял ее со всевозможными праздниками, втайне мечтая получить приглашение в гости. И – вот оно счастье! – я его получил. Тогда и состоялась моя первая столь долгожданная встреча с Грузией. Это было лет  семь назад. Отношения между Россией и Грузией на тот момент уже не были безоблачными. А потому в Москве меня просили быть осторожным во время поездки. Когда в Тбилиси я рассказал об этих предостережениях своих друзей Софико Чиаурели, она улыбнулась: «Не надо путать жизнь с фильмом «Кавказская пленница».

И действительно, та поездка была прекрасной. Стояла нежная тбилиская осень и я, бродя по улицам этого одного из самых красивых, о чем я никогда не устану говорить, городов мира, чувствовал себя абсолютно счастливым. Конечно же, первым делом я отправился на поиски тех балконов, которые пленили меня уже в детстве. Открытки, увы, не сохранилось. Но картинка, изображенная на ней, так врезалась в мою память, что когда я увидел те самые балконы (они оказались на домах в районе Колхозной площади), то испытал ощущение дежа-вю. Кстати, много позже подобное чувство я испытаю, когда буду ехать по Кахетии. Глядя в окно машины на нескончаемые виноградники и строгие ряды окрашенных в золотой цвет осенних деревьев, я то и дело буду ловить себя на мысли, что когда-то уже видел все это.

Вторым пунктом программы были, естественно, рестораны. Наверное, это ни для кого ни секрет, что в России грузинская кухня – одна из самых популярных. Если не самая. Но одно дело заказывать хачапури в московском «Генацвале», а совсем другое – наслаждаться им где-нибудь в районе набережной Куры.

Потом я неизменно задавал своим грузинским друзьям вопрос, как им удается сохранять фигуру при такой вызывающе вкусной еде. Они отвечали, что очень просто, так как ачму, хачапури и прочие райские блюда каждый день в Грузии никто не ест. Я слушал, кивал, но не верил. Ну какой здравомыслящий человек откажется от блюд, одно перечисление которых звучит, как гимн во славу жизни.

Но, к сожалению, наряду с радостными эмоциями мне пришлось пережить в тот раз и немало горьких минут. Как-то я пришел в дом Софико. Она, как всегда, накрыла на стол. Едва мы приступили к обеду, как в прямом эфире телевизионных новостей начался репортаж из Беслана, где террористы захватили школу. Это было, конечно, очень страшно, там было много жертв. На следующий день на улице ко мне подходили незнакомые люди и выражали свое сочуствие по поводу этой трагедии. И тогда я понял, что чтобы ни происходило, чтобы ни говорили о взаимоотношениях России и Грузии, эти человеческие отношения - доброжелательные, искренние, теплые - все равно останутся. В тот момент я очень ярко осознал это для себя.

Улетать из Тбилиси было грустно. Тогда я еще не знал, что пройдет время и я приеду в Грузию уже как к себе домой. Бодлер, кажется, сказал, что женщина – это приглашение к счастью. Первой женщиной, пригласившей меня в Тбилиси, стала Софико Чиаурели. А второй – тоже Софико, моя жена.

Мы познакомились в Венеции, встречались в Стамбуле, Риме и Лондоне, много времени проводим в Париже. И все равно одним из самых главных городов остается Тбилиси. Куда я каждый раз приезжаю в предвкушении чего-то радостного и праздничного. Я заметил, что в Грузии даже воздух имеет особый запах. Он какой-то вкусный, что ли.

Странное ощущение: с одной стороны я уже не чувствую себя здесь в гостях, для меня Грузия стала домом. Не вторым, как это принято говорить. А таким же родным и близким, как и Россия. А с другой, каждый раз я буквально физически ощущаю азарт первооткрывателя, оказавшегося в новом месте, но среди друзей.

И в этом я не одинок. Нет, наверное, ни одного нормального русского, в чьей душе одно слово «Грузия» не вызывало бы приятного трепета. Начавший свою певческую карьеру на сцене тифлисской Оперы, Федор Шаляпин как-то сказал: «Для жизни я родился в Казани, а для творчества - в Тифлисе». Под его словами мог бы подписаться и Максим Горький, чей первый рассказ был написан именно в Грузии. И великий режиссер Всеволод Мейерхольд, чьи постановки шли на сцене театра имени Грибоедова. Да и сам Грибоедов обожал эти края: именно в Тифлисе он писал «Горе от ума», а потом всерьез задумывался о том, чтобы навсегда поселиться в Грузии.

Список почитателей этой великой страны можно продолжать долго. В нем окажутся и Петр Чайковский, игравший в Тифлисе на скрипке; и Борис Пастернак, обретший здесь не только фактически вторую семью, но и укрытие во время пресловутого гонения из-за присуждения ему Нобелевской премии; и десятки других великих художников. И Грузия неизменно платила всем им взаимностью.  

Мне особенно близка история, случившаяся летом 1915 года. В тот день оперный театр Тифлиса был переполнен. Казалось, вся Грузия мечтала попасть на концерт Александра Вертинского. Когда шансонье закончил выступление, на сцену выкатили автомобиль, созданный из живых цветов. А самого певца после того, как закрылся занавес, повезли на роскошный ужин в сады Ортачалы. Такого приема не видел даже искушенный обожанием публики Вертинский.

Один тост следовал за другим, до восхода солнца на столе появлялись все новые и новые блюда, а музыканты искусно создавали приятный фон для дружеского застолья. Растроганный Вертинский, словно покачиваясь на волнах разлитой, казалось, по всему саду зрительской любви, произнес: «Если буду жениться, то только на грузинке». Пройдут годы, и великий артист исполнит свое обещание.  Его женой стала красавица Лидия Циргвава- Дадиани.

Я в Грузии тоже обрел семью. И не только. Удивительные встречи, на которые оказалась столь щедра грузинская земля, подарили мне идею написать книгу о прекрасных и загадочных женщинах, которые родились в Грузии и сумели покорить весь мир.

“Судьба красоты. Истории грузинских жен” стала бестселлером в считанные месяцы и уже переведена на несколько языков. Как я был горд, когда после представления французского издания в Париже, видел на Елисейских полях людей с раскрытой книгой в руках. И это не фигура речи, именно так все и было. Но иной судьбы у этой книги, пожалуй, и не могло быть. Не потому, что я ее автор. А потому, что ее героини – грузинские жены.

Мне хочется, чтобы те, кто прочтет «Судьбу красоты», испытал чувство счастья и гордости – то чувство, которое испытываю к Грузии я.

С чего вообще началась книга? С очень важного события, которое случилось в моей жизни. Осенью 2008 года мне посчастливилось познакомиться с  Каталикос- Патриархом Всея Грузии Илией Вторым. Прошло всего 3 месяца после российско-грузинской войны и во время встречи мы, конечно же, не могли не коснуться этой трагичной темы. В конце  вечера Святейший неожиданно обратился ко мне со словам: «Вы - один из наших невзорванных мостов и должны сделать все, чтобы отношения между нашими странами вновь наладились».

Я задумался  - как писателю и журналисту может оказаться под силу такая задача, ведь я не дипломат, не политик. А уже утром приступил к работе над этой книгой, просто решив рассказать историю любви, дружбы и душевной связи удивительно добрых и прекрасных людей.

Книга не случайно называется «Судьба красоты». В этой жизни ничего не дается бесплатно. И все женщины, о которых я писал, платили высокую цену, конечно же, не только за красоту, а просто за право оставаться самими собой, не изменять себе и своим убеждениям. Кто-то  расплачивался душевным покоем, кто-то счастьем, а кто-то и вовсе – самою жизнью...

Меня потрясла судьба Бабо Дадиани. В 1921 году она вместе с мужем, как и многие грузины, уехала в Константинополь. Но не выдержала без своей обожаемой Грузии и вернулась обратно. При том, что уезжала она из одной страны, а вернулась уже совсем в другую, советскую. Семье Дадиани- Масхарашвили пришлось до дна испить свою горькую чашу.

Увы, подобное испытание пришлось пережить многим. Но Бабо и ее супруг сделали это с чувством невероятного достоинства. Я читал письма Алеши Масхарашвили, которые он присылал жене из тюрьмы. Находясь фактически на пороге смерти, он признавался, что если бы ему предложили выбирать между спокойной и размеренной жизнью где-нибудь на острове Таити и мучениями, которые он испытал на Родине, он бы, без сомнения, выбрал второе. Этот великий - а по-другому я не могу и не хочу называть Александра Масхарашвили - человек был счастлив, что может умереть в своей родной Грузии.  Меня эта  история  настолько потрясла, что я снял документальный фильм об этой семье.

Нет, наверное, ни одной страны, в которой бы не было традиции уважать семью. Но такого поклонения семье, почитания родителей, которое существует в Грузии, встретишь редко. И еще: нигде больше я не видел такого патриотизма. Для меня он – это осознание себя частью страны и осознание страны частью себя. Когда тебя происходящее за окном беспокоит также сильно, как если бы это происходило в твоем собственном доме...

Последние два года я много времени провожу в Грузии. И могу признаться – я влюбился. В уникальный город, который раньше называли Тифлисом. Я обошел его пешком, наверное, уже больше десятка раз. И во время каждого такого пешеходного тура у меня появляются новые объекты любви. Когда я поднимаюсь по улочкам старого района Салолаки, мне немедленно хочется поселиться в одном из домов на улице Иашвили, Леонидзе или Мачабели. Когда оказываюсь на другом берегу Куры в районе улицы Агмашенебели, тут же рождается идея переехать сюда.

Грузинские друзья иногда удивляются, когда я показываю им какой-нибудь очередной великолепный дом, украшенный лепниной, от которой захватывает дух. Надо же, говорят, а мы и не замечали. Но это, пожалуй, и не удивительно, что глазами гостя можно увидеть гораздо больше. Потому как человек приезжий может позволить себе роскошь смотреть по сторонам, а не только под ноги.

На карте мира есть несколько городов, которые называют музеем под открытым небом. Тбилиси в этот список, увы, пока не входит. Хотя имеет на это все права. Чего стоит одна улица Цинамдзгвришвили. С непроизносимым для иностранца названием, она настолько прекрасна, что пройти ее можно минимум за несколько дней: возле каждого дома хочется остановиться и сделать, по меньшей мере, фотографию.

В моей коллекции собралось уже не меньше сотни таких фото, которые я для себя объединил в серию «Ускользающая красота». К сожалению, красота древнего города действительно ускользает. Дома разрушаются, а на их месте часто возводятся одинаковые коробки из стекла и бетона. Если так будет продолжаться, то через несколько лет уже никто не поймет, отчего Тифлис называли вторым Парижем. А ведь это сравнение родилось далеко не на пустом месте. Не верите? Отправляйтесь в Сололаки и ловите момент.

Вообще, Тбилиси напоминает мне иногда умудренную годами старушку, лицо которой сохранило черты былой красоты...

Один из лучших способов познакомиться со страной, наверное, это общение с  таксистами. Когда я езжу по Тбилиси, и водители узнают, что я из Москвы, это неизменно влияет на нашу беседу. Один пожилой таксист мне сказал, что его внуки, к сожалению, будут думать, что в отношениях Грузии и России  в прошлом - только война и ничего больше. На самом деле в прошлом были не только обиды и недоразумения. Да и будущее, хочется верить, нас не разочарует. Можно обмануть на какое-то время ум, но душу обмануть нельзя.

Нельзя ориентироваться только на те заявления, которые делаются по телевидению или в газетах. В жизни все иначе. И то хорошее, что у нас было, забыть невозможно. Я не наивный идеалист, и прекрасно знаю обо всех проблемах. Но я знаю и о настроениях простых людей, не только политиков. Наше завтра во многом будет зависеть от того, будем ли мы помнить нашу историю.

Как-то я проезжал мимо потрясающего особняка в районе улицы Агмашенебели. Тут же забыв о первоначальной цели своего визита, я попросил водителя остановить машину, вышел и вдоль и поперек изучил великолепное, осыпающееся со всех сторон строение, которое на тот момент еще не украшали спасительные леса реставраторов. Вернувшись домой, тут же принялся изучать – что же за дом с изображенным на гербе белым единорогом, укрепленным на фронтоне, так пленил меня.

Оказалось, это был дворец принца Ольденбургского, правнука императора Николая Первого. Несмотря на недовольство членов императорской фамилии, принц женился на разведенной грузинке Агрипине Джапаридзе, удостоенной после свадьбы титула графини Зарнекау. История их любви, обнаруженная мною благодаря той прогулке по городу, легла в основу одной из глав моей книги «Судьба красоты...»

Графиня намного пережила принца и скончалась в 1926 году, когда землю некогда вольной Грузии топтали уже сапоги большевиков. Бывший дворец был превращен в интернат для глухонемых, одной из постоялиц которого была родная сестра Лаврентия Берии, кровавого палача в правительстве Сталина. Удивительные факты, о которых я не мог не захотеть написать.

Вообще, все мои грузинские встречи каждый раз гнали меня за письменный стол. Потому я, наверное, так до конца и не выучил грузинский язык, что все мои педагоги оказывались удивительно интересными людьми. Первая учительница, например, рассказывала, как маленькой девочкой отдыхала в имении Цинандали. Если учесть, что на момент нашего знакомства ей было далеко за восемьдесят, то описание имения Чавчавадзе из ее уст было едва ли не более документальным, нежели статья в энциклопедии. Во время следующего урока она вспоминала, как во время войны в Тбилиси находился в эвакуации Московский Художественный театр и она встречалась с Владимиром Немировичем-Данеченко. Другая учительница оказалась педагогом дочери Сталина Светланы Аллилуевой и я, замирая от восторга, слушал ее истории о том, как она занималась с дочерью вождя, а та открывала ей душу и рассказывала об отце, жизни в Кремле и последующем бегстве за границу.

Но главное, что я получил от моих уроков грузинского, это знакомство с поистине космическим поэтом Галактионом Табидзе, несколько стихотворений которого я даже осмелился перевести на русский язык. Благодаря Табидзе я сумел по-другому взглянуть и на самих грузин, и на этот неповторимый край.

Кстати, о судьбе самого Галактиона я узнал из уст человека, который близко знал великого поэта. И даже стал свидетелем его трагического ухода из жизни.

Мне действительно везло в Грузии на встречи. Иногда они происходили по какому-то совершенно фантастическому сценарию. Так, именно в Тбилиси я познакомился с правнучкой знаменитого придворного ювелира Карла Фаберже. Оказалось, что по матери Татьяна Фаберже носит фамилию Багратиони-Мухранская и побывать на родине предков было ее давней мечтой. Мы провели вместе два вечера, во время которых прямой потомок Фаберже рассказывала мне об истории своей семьи а я ей – о трогательных взаимоотношениях, которые связывали представителей рода Багратиони-Мухранских и царской фамилии. В середине беседы вдруг обнаружилось, что Татьяна Фаберже лично встречалась с племянницей Николая Второго Татьяной Романовой, которая была женой князя Багратиони-Мухранского. А я припоминал, что бывал на бывшей даче Фаберже под Петербургом. Одним словом, как писатель я чувствовал себя в настоящем раю.

Как был прав Жорж Баланчин, сказавший, что город одевается в людей. Потому, наверное, Тбилиси и такой прекрасный, что здесь живут такие люди. Для меня именно они – главное чудо и самое важное открытие.

Мне, конечно, чаще приходилось встречаться с лучшей половиной Грузии. Думаю, что кроме общепризнанной красоты, грузинок отличает мудрость и доброта. Работая над книгой, мне приходилось чуть ли не каждый день встречаться со множеством людей. И я ни разу не почувствовал ни злости, ни зависти, ни какой-то обиды. А познакомиться мне довелось с самыми разными дамами - и по возрасту, и по статусу, и по характеру.

Может, я ошибаюсь, конечно, но у меня сложилось такое впечатление, что в Грузии именно женщина стоит во главе угла. А она, в свою очередь, самым главным для себя считает служение семье. Я думаю, и долголетие грузинок во многом объясняется тем, что они стараются успеть сделать максимум для своих близких. Им просто некогда расслабиться и всласть поболеть, ведь у них столько дел. Забота о ближних-  их миссия на Земле, которая эту самую Землю и спасает. Это их судьба. Судьба красоты.

Мирель ЗДАНЕВИЧ. В поисках Пиросмани...

Грустный октябрь в этом году.

26 октября 2011 года не стало Мирель Кирилловны Зданевич - дочери легендарного художника Кирилла Зданевича, одного из первооткрывателей Пиросмани, собравшего уникальную коллекцию его работ.

Дядей Мирель был не менее знаменитый Ильязд - Илья Зданевич, поэт-футурист, друг Маяковского и Пикассо, ставший в эмиграции директором фабрики Коко Шанель.

Летом Мирель Кирилловне исполнилось 85 лет.

Аккурат накануне ее юбилея я закончил работу над книгой о ее отце и дяде. Назвал ее "Братья Зданевичи. В поисках Пиросмани".Отдельная глава из этой книги вошла в сборник "Цена чести. Истории грузинских мужей", опубликованной в июле на английском языке.

Мирель Кирилловна успела увидеть эту работу.

А вот до премьеры отдельного издания о братьях Зданевич, увы, не дожила....

В память об этой замечательной женщине - отрывок из книги "Братья Зданевичи. В поисках Пиросмани"....

***

Мы познакомились с Мирель Кирилловной, дочерью Кирилла и племянницей Ильи Зданевичей, в Тбилиси и я стал часто бывать у нее.

Как правило, через несколько минут после моего прихода хозяйка произносила русскую поговорку: «Ну, соловья баснями не кормят», уходила на кухню, откуда возвращалась с подносом, уставленным чашками с кофе и всевозможными сладостями.

А затем садилась в свое любимое плетеное кресло и принималась за рассказ. Каждый раз такой интересный, что по дороге домой я хранил стойкое молчание, не вступая ни в какие разговоры с попутчиками, боясь расплескать те дорогие истории, в которые меня посвятила дочь и племянница знаменитых Зданевичей.

При первых встречах, буду честен, мне несколько раз хотелось поправить Мирель Кирилловну: мол, в интернете и в книгах это событие описано по-другому.

Но я вовремя сдерживал себя, в конце концов осознавая невероятное - передо мной сидит непосредственный свидетель событиям, о которых историки и журналисты писали лишь понаслышке.

"Только не спрашивайте меня про Пиросмани, - в день знакомства предупредила меня Мирель Кирилловна. - Об этом вам лучше почитать в книге. И про Илью Зданевича не спрашивайте, о нем тоже все написано".

Но в итоге, конечно же, мы говорили обо всем, не обходя стороной ни судьбу родного дяди моей собеседницы, ни истории, связанные с Пиросмани.

Мирель Кирилловна и Игорь Оболенский, май 2010 года

- Имя Мирель мне придумал дедушка, который преподавал французский язык и вообще обожал все парижское, - рассказывала Мирель Кирилловна. - А папа хотел назвать меня Маквалой. Так что я даже благодарна дедушке. Он тогда как раз вернулся из Парижа, где у него, возможно, был роман с какой-нибудь Мирель. А может, на него повлиял только что вышедший роман "Мирель".

Я родилась в Боржоми. А в начале тридцатых мы переехали в Москву, где родилась моя сестра Валентина. Я обожала своих тифлисских бабушку и дедушку. Когда началась война, из Москвы мы приехали к ним. 

Кирилл Зданевич, 1914 г.

Дедушка умер во время войны. Бабушки не стало в 1942-м году. Я читала одно из ее писем сыну Илье в Париж, в котором она пишет: "Если ты еще скажешь что-нибудь дурное о Кирилле, я перестану с тобой общаться".

Дело в том, что Илья был зол на моего отца за то, что тот передал безвозмездно в дар музею Грузии большую часть работ Пиросмани. Папа просто понимал, что иначе картины все равно отберут. А для Ильи это было странным. Он же уехал в Париж, оставив все картины Пиросмани в Тифлисе, так как не знал, что уезжает навсегда. И он возмущался - какое право брат имел распоряжаться картинами, которые они собирали вместе?

Когда в шестьдесят девятом году Грузия повезла работы Пиросмани на выставку во Францию, папа переживал, как бы Илья не начал там выступать по поводу того, что эти картины принадлежат ему.

Эту свою фотографию Ильязд прислал матери из Франции, 1930-е гг.

 Подобные опасения, судя по всему, были и у организаторов выставки в Лувре. В результате Илье Зданевичу даже не прислали пригласительного билета. Илья сам купил входной билет и пришел на выставку принадлежавших ему шедевров, как обычный посетитель. Ходил по Лувру, смотрел картины и говорил: "Это моя картина, и это моя, и это"...

Папа отдал много картин в музей, но что-то осталось.

Моя любимая работа Пиросмани - "Арсенальная гора ночью". Я с детства любила эту картину. Но после того, как папу в 1949 году арестовали и на 15 лет отправили в Воркуту, мы остались без копейки денег. И мама отнесла картину Ираклию Тоидзе.

Тот прямо сказал: "Я не люблю Пиросмани. А потому дам тебе деньги и возьму картину. А ты, когда соберешь всю сумму, сможешь прийти и забрать полотно обратно". И так и случилось - после того, как папа вернулся из лагеря (он был освобожден через девять лет), он выкупил картину обратно. И уже продал ее знаменитой музе Маяковского Лиле Брик, которая понимала, или делала вид, что понимала, искусство Пиросмани.

Потом, когда моя сестра переехала во Францию, она видела эту картину на одной из выставок. Оказалось, Брик завещала ее кому-то из своих друзей.

Я, кстати, несколько раз была у Лили Брик в гостях. Но на меня она не произвела приятного впечатления. Может потому, что я уже шла к ней с отрицательным отношением. Она же все время предавала своих друзей.

Брик была очень сухой, худой женщиной. И шлейф Маяковского прямо-таки физически ощущался за ее спиной. У нее дома была хорошая коллекция произведений искусства. Помню, она показывала мне альбом с литографиями Пикассо. Но мне, честно говоря, этот художник никогда не нравился.

Я прямо говорила папе: "Ты - лучше". Он смеялся и отвечал, что я ничего не понимаю. Папа ведь лично знал Пикассо.

А Илья и вовсе был с ним дружен. На его свадьбу Пабло изготовил макет для пригласительных билетов.

Илья общался со всем парижским бомондом. А папа был дружен со всем цветом бомонда советского. Когда он вышел из лагеря, его буквально одевала-обувала вся литературно-художественная Москва.

Одним из друзей папы был Маяковский. Папа рассказывал, как присутствовал на похоронах поэта. С ужасом вспоминал, как его подпустили к глазку, вмонтированному в печь крематория, в которую ввезли гроб. Он потом неделю не мог прийти в себя.

"Но ведь тебя же никто не заставлял смотреть", - говорила я отцу...

Папа не видел Илью больше сорока лет. Странно вообще, что его выпустили за границу.

В Париже он пробыл полтора месяца. На вокзале в Париже его встречал брат, держащий  в руках плакат: "Я - ИЛЬЯ ЗДАНЕВИЧ". Папа потом говорил, что все равно узнал бы его. На что я ответила, что, возможно, Илья бы не узнал папу. Ведь они так долго не виделись. И не переписывались, это было опасно.

Хотя папу все равно арестовали. В 1949-ом году в московскую коммуналку, где жили отец с мамой и сестрой, пришли и устроили обыск. При этом сотрудники органов то и дело выходили в коридор и кому-то звонили по телефону: "Знаешь, ничего нет!".

Они, видимо, искали золото, серебро, дорогие рамы из-под картин. А у отца дома были только книги и картины Пиросмани, которые тогда никого не интересовали.

Известие об аресте папы я получила в Тбилиси. Поводом стало общение с английским журналистом, аккредитованном в Москве. Того очень интересовал Пиросмани, он даже, кажется, что-то купил у папы. Я жила в то время на улице Бакрадзе, где, конечно же, не было телефона. О трагедии с отцом мне в письме сообщила мама. Причем до меня дошло только второе ее письмо, первое, очевидно, было перехвачено в Тбилиси.

При этом мама так написала обо всем, что я поначалу ничего не поняла. Пошла с этим письмом к Аполлону Кутателадзе. И тот мне сразу сказал, в чем дело. Его, оказывается, уже вызывали на допрос и требовали компрометирующих показаний на Кирилла Зданевича. Меня, как ни странно, на допрос не вызвали ни разу.

Конечно же, мы боялись, что папу могут расстрелять. Тем более, что некоторых его друзей уже постигла такая участь. Для всех нас большим ударом стал арест и расстрел журналиста Михаила Кольцова. Я помню, как он вернулся из Испании, где писал о гражданской войне. Все считали его героем и вдруг - смертный приговор.

Кирилла осудили по 58-й политической статье и приговорили к 15 годам заключения. Для нас это был шок. Я и сама ждала ареста. Каждую ночь прислушивалась к топоту конских копыт за окном - не за мной ли явились. Тогда же в Тбилиси шли почти поголовные аресты. Но, к счастью, обошлось.

Последняя фотография Кирилла Зданевича, 1969 г.

Папа вернулся через девять лет. А мама в это время обменяла жилье в Москве на комнату в Тбилиси и переехала в Грузию. Когда папа освободился, ему дали комнату на Кутузовском проспекте. Очень хорошую, между прочим. Но потом он все равно переехал в Грузию. Папа обожал Тбилиси, все время рвался сюда. Они с братом были истинными патриотами Грузии...

Я в 17 лет попробовала уехать в Москву, где хотела поступить в Институт прикладного-декоративного искусства, тогда существовал такой. Им руководил художник Александр Дейнека.

Мне не хватило всего одного бала, чтобы поступить. Меня "срезали" в пользу дочери какого-то генерала. Папа потом поехал в Москву к Дейнеке. А тот ответил: "Ну откуда же мне было знать, что это твоя дочь?"

Но я ни о чем не жалею. Потому что в Тбилиси я встретила Аполлона Кутателадзе, своего будущего мужа, замечательного человека. Народный художник СССР и Грузии, он был ректором Академии. Аполлон много рисовал вождей - Сталина, Ленина. Но у него эти картины все равно получались поэтическими, а не бездушными.

Мирель Зданевич с сыном, художником Караманом Кутателадзе, июль 2011 года

 Я намного пережила мужа. Все мои близкие уходили друг за другом - в 69-ом году не стало папы, в 72-ом - мамы, а в 75-ом -  Аполлона.

Папа очень любил моего мужа, они дружили. Но творческая судьба отца была очень непростой. Он все время где-то работал, чтобы прокормить семью. Даже для рекламы снимался. А мама занималась детьми и домом. Только после ареста отца она пошла работать в артель, которая расписывала батик.

Бедный папа, он так нуждался всю жизнь. Во время войны работал в театре имени Руставели, в цирке писал плакаты на военные темы. Я помню эти работы отца. А выставок у него не было.

Он постоянно ходил на комиссии, представляя на их суд свои работы. И каждый раз получал отказ.

Все понимали, какой на самом деле художник Кирилл Зданевич, но клеймо "формалист" было для него смертельным.

В Москве он готовился к выставке, но там с ним случился инсульт, и так ничего и не состоялось.

Конечно, мне обидно, что отец и его брат недооценены. А ведь именно папа создал первый полный каталог работ Пиросмани. И как художник он был очень талантлив. А его работы стали покупаться музеями лишь после смерти.

Да и на встречу с братом за границу его, скорее всего, выпустили лишь благодаря положению моего мужа.

Хотя нам с Аполлоном однажды заграничную поездку запретили. В анкете на вопрос, есть ли у вас родственники за границей, я ответила отрицательно. В результате мне эту анкету вернули и я увидела, как на ней рядом с вопросом о родственниках и моим ответом было чьей-то рукой размашисто написано: "Дядя Илья".

Одно из последних фото Мирель Зданевич, июль 2011 года...

Конечно, если бы папа тоже жил в Париже, у него была бы совсем другая жизнь. Мы с сестрой  как-то спросили у него, почему он не остался в Париже, как сделал его брат. Ведь Илья Зданевич был на Западе весьма востребованным художником, работал у Шанель, выставлялся. Говорили, что после смерти он оставил только бумаг на два миллиона долларов.

Папа на наш вопрос ответил коротко: "Тогда бы у меня не было вас». И больше к подобным разговорам мы никогда не возвращались... 

P.S. Самой заветной мечтой Мирель Кирилловны было, чтобы в Тбилиси, родном городе ее отца и дяди, появилась, наконец, улица братьев Зданевичей. Об этом она говорила каждый раз, когда мы встречались. В августе такая улица в столице Грузии появилась. Мирель Зданевич была абсолютно счастлива...

Завещание Рамаза Чхиквадзе

Заключительный фильм документального сериала "Судьба красоты" мы снимали в театре имени Руставели. Сезон был уже закрыт, актеры находились в отпусках и театр был абсолютно пуст.

Мне, впервые попавшему в здание легендарного театра через служебный вход, казалось, что я очутился в каком-то сказочном царстве.

Первое, что встретило меня на входе, была огромная фотография Рамаза Чхиквадзе из спектакля "Кавказский меловой круг".

Я, к сожалению, не видел этого спектакля, хотя, конечно же, слышал о том, что это - одна из самых великих постановок Брехта.

Но я хорошо знал самого Рамаза и потому, взглянув в глаза его герою на театральной фото, словно получил от него привет.

Это было в июле. Рамазу оставалось жить меньше трех месяцев.

Так бывает всегда: человек смертельно болен и ты знаешь, что его дни сочтены. Знает и он, мало того, мечтает, чтобы мучение поскорее закончилось. Но когда Это происходит, становится невыносимо больно. Потому что какой бы ожидаемой не была смерть, она всегда неожиданна.

Рамаз был очень серьезно болен. Жена Наташа сделала все, чтобы продлить его дни – увезла за границу, где его лечили лучшие доктора. Когда и те оказались бессильны, то прямо сообщили пациенту об этом. Рамаз тут же позвонил друзьям и, как бы сводя все в шутку, как умел только он, сказал: "Ну что, я ухожу...".

Конечно, у семьи и близких все равно оставалась надежда. Но тут не выдержало сердце Наташи. И она ушла первой...

Их отношения – одна из самых красивых историй любви. Которая теперь уже стала Историей.Со смертью женщины, без которой он, казалось, не мог провести и минуты, фактически закончилась и жизнь самого Рамаза. Ибо не стало опоры, не стало друга. А вместе с этим не стало и смысла.

Он вернулся в свой обожаемый Тбилиси. Это, наверное, была их единственная поездка, когда они с Наташей летели в одном самолете, но порознь...

Сердце Рамаза еще билось, когда один из телеканалов сообщил о его смерти. Город замер, но оказалось, что произошла ошибка. Чудовищная и непростительная.

Через два дня о кончине любимого артиста говорила уже вся страна. На сей раз непоправимое действительно произошло...

Рамаз Чхиквадзе был великим. Не только актером, но и личностью. Так сложилось, что я приехал в Грузию, когда Рамаз уже не выходил на сцену. Но мне посчастливилось познакомиться с ним и немного узнать его, как человека.

После нашей первой беседы (трехчасовых расспросов о театре, кино, людях, с которыми он встречался), я попросил встретиться со мной еще раз.

Рамаз повернулся в сторону Наташи и, указав на меня глазами, спросил ее: "Слушай, что он от меня хочет? Я же ему все уже рассказал".

Но уже по тому, каким тоном был задан этот вопрос, я понимал, что мы еще обязательно встретимся. И мы действительно еще не раз виделись.

Есть такое отчасти избитое выражение "дарить дружбой". Так вот в отношении Рамаза Чхиквадзе оно справедливо, как никогда.

Он действительно одаривал своей дружой. С ним было всегда интересно и очень легко.

В их новой квартире на проспекте Чавчавадзе все стены были увешаны фотографиями Рамаза, сделанными на его спектаклях. А особая стена была посвящена рисункам актера, он ведь был еще и художником.

Наташа оформила квартиру роскошно. Павловская мебель, картины на стенах, старинные люстры. Казалось, ты попадал в какой-то дворец.

В большой комнате – рояль. Вообще, когда Рамаз оказывался в месте, где был музыкальный инструмент, он тут же садился за него и начинал играть. И как!

На самом достойном месте - модель корабля. Как объясняла Наташа, это был символ их жизни, ведь они и познакомились на корабале.

На овальном столике всегда было угощение. Рамаз говорил мне: "Ты давай объедайся пирожными, а я буду смотреть и тебе завидовать".

Ему сладкое было нельзя из-за болезни. Равно как и многое другое, но он все равно умел находить радости в жизни.

Как он рассказывал о грузинском вине! Каким оно было раньше, как его было принято правильно пить, какие кутежи бывали в Тбилиси его юности. Это была настоящая поэма об утерянном времени.

Как-то Рамаз вместе с Наташей пришли к нам в гости. Во время застолья я рассказал о том, что приступаю к работе над книгой о  грузинских мужчинах.

Рамаз тут же откликнулся: "Напиши лучше историю великих грузинских мерзавцев, их было очень много. Хочешь о хорошем? Ну тогда поведай о композиторе Бородине, который был незаконнорожденным сыном помещика Гедеванишвили. Я тебе потом о нем что-то расскажу".

И он правда, когда мы спустя пару месяцев снова увиделись, рассказал массу фантастически интересных историй. В том числе и о Сталине, роль которого сыграл в фильме Евгения Матвеева. Впрочем, "фантастически интересных" - это не то определение. Рамаз говорил о сенсационных вещах, которые ему в свое время поведал комендант сталинской дачи. Я думаю, что из записей наших бесед может получиться хорошая книга.

А пока мне хочется просто опубликовать несколько отрывков из монологов актера. Тогда они казались мне просто увлекательными историями. А сегодня воспринимаются как своеобразное творческое завещание великого гражданина Грузии.

Мне рассказывали, как прошлой зимой Рамаза Чхивкадзе видели в церкви. Вместе со всеми он стоял в лавку, чтобы купить свечи. К нему обратились: "Батоно Рамаз, как вы можете стоять в очереди? Пожалуйста, идите вперед".

Но он категорически отказался и дождался, когда придет его черед. А затем, опираясь на палку, прошел в храм, поставил свечи и долго стоял у иконы.

Его последние дни были мучительны. Он уже не мог двигаться, лежал и хотел говорить только со своей Наташей. И он разговаривал с ней, умоляя скорее забрать к себе.

Сейчас они снова вместе. Уже навсегда…

Тбилиси,
20 октября 2011 г.